«Шум времени»: каким получился фильм о Шостаковиче
. Не стоит ждать стандартного байопика: Алексей Учитель выбрал гротескКаким получился фильм о Шостаковиче «Шум времени» режиссера Алексея Учителя
Никита Кологривый и Олег Савцов в фильме «Шум времени»
На четвертом фестивале «Маяк» в Геленджике состоялась премьера фильма Алексея Учителя «Шум времени» о Дмитрии Шостаковиче. Поскольку семья композитора не одобрила трактовку его биографии, в картине не звучит его оригинальная музыка и не произносится его фамилия.
Киновед Вероника Хлебникова рассказывает, почему вместо привычного байопика о художнике под давлением власти режиссер снял эксцентрический балаган и почему гротеск в этом кино работает точнее исторической реконструкции.
В новом фильме Алексея Учителя молодой и вымышленный композитор Дмитрий Дмитриевич балансирует над пропастью — вылитый Гарольд Ллойд, распятый между небом и землей на громадном циферблате.
Стрелка трагического XX века, время революции, стагнации и дегенерации подвесило хрупкого очкарика в самом беспомощном и нелепом положении, но схарчить его бессильно. Как и для тезки нашего героя, оно лишь бессмысленный и беспощадный шум, но поди повиси вместе со всей страной, уже готовой сорваться в бесконечное падение кромешных лет тоталитарного террора.
На съемках фильма «Шум времени»
Дмитрий Дмитриевич подписывал, не глядя, коммунистические бумажки, произносил, не ознакомившись, написанные за него речи, безропотно соглашался с тем, что он — антинародный формалист, его музыка — сумбур, а голос вождя в телефонной трубке — единственный пропуск на сцену.
Людоедский шум времени в стране большевиков мог пугать, но кроме времени была музыка.
Вписывая монограмму DSCH, последовательность нот Ре (D), Ми-бемоль (S), До ©, Си (H) в пассакалии, в симфонии и квартеты, Шостакович описывал единственную существующую для него реальность, где все, что не было музыкой, было шумом. Он никак не мог становиться в позу мученика-правдоруба, которую всегда кровожадно ждут филистеры из будущего, и простаивал ночи у лифта с чемоданчиком, курил, ожидая ареста, чувствовал себя в безопасности только во время войны. Кроме страха быть взятым врасплох, в этих бдениях отчетливо различима нота брезгливого нежелания чужого сапога в своем доме.
На съемках фильма «Шум времени»
В фильме Алексея Учителя такой сцены нет, как и прочих подробностей биографии реального Шостаковича. Мелкому психологизму биографий режиссер предпочел великолепный и мощный гротеск, чьи возможности были хорошо известны композитору Шостаковичу и продемонстрированы им в «Антиформалистическом райке», где речи партийных бонз положены на мотивы, к примеру, лезгинки.
Вероятно, тем же маршрутом мог следовать из хорошо известного Коммунистического тупика мифический, пропавший в электричке роман «Дмитрий Шостакович» Венедикта Ерофеева. И точно следовал Осип Мандельштам, чья проза дала название книге Джулиана Барнса о Шостаковиче, вышедшей в 2015 году, а также фильму Учителя о Дмитрии Дмитриевиче. Одну из глав своего «Шума времени» Мандельштам завершает презрительным приговором: «Лучше Петрушка, чем свиное рыло декламации».
Олег Савцов и Лев Зулькарнаев на съемках фильма «Шум времени»
Раек, балаган — вот что позволяет фильму вывести историю выживания человека из-под власти напыщенного и муторного исторического контекста и декора.
«Шум времени» ничего не вымогает ни у Шостаковича, ни у Прокофьева, ни у своих придуманных героев — ни поз, ни речей, ни благопристойных пропорций слабости и мужества. Фильм превращает сам контекст в лукавую систему зеркал и отражений, где парады взяты не из хроник — из комедий, а ракурсы — из фотографического и монтажного авангарда 1920-х годов.
Монтаж аттракционов — битва Дмитрия Дмитриевича за рояль на петроградской лестнице, его перекошенные очки-велосипеды на коллективном снимке Союза композиторов, выколачивание клавиш на сеансе немой комической картины, где на экране вместо Гарольда Ллойда и мистера Веста рисованный Чарли, танцы с похищениями и уединение в курятнике с нотами и петухом — не то чтобы нейтрализует трагизм эпохи, но решительно отказывает ей в музыкальности.
Роскошь этого эксцентрического трюка переводит историю определенного человека и конкретной эпохи в универсальный регистр и ставит лязгающее время на место. В том числе — совершенно мандельштамовским презрением ко «всему личному», «семейственным архивам» и «воспроизведению прошлого».
Убивает тебя твое время или нет, власть оставаться собой принадлежит одному тебе. Эту максиму артист Олег Савцов, фантастически сыгравший Дмитрия Дмитриевича, воплощает раёшным Петрушкой, и здесь гораздо больше всамделишного Шостаковича, ироничного, способного на саркастический тон и непристойный жест, чем могло быть в дотошном байопике. Этот же слегка юродивый балаган — в игре Евгения Цыганова, изобразившего композитора Сергея Сергеевича Прокофьева танцующим ему одному ведомый танец.
Евгений Цыганов на съемках фильма «Шум времени»
Невесомое состояние этой картины — между небом и землей, ее авангардный перевертыш разрешится в кульминации на московских крышах, по которым влечется гроб Прокофьева, пока по земле текут толпы к телу вождя, умершего с ним в один день. С крыши на крышу, над сюжетом и мифом, поверх жизни и смерти проступает ритм фильма, никак не совпадающий с шумом и пафосом времени, над которым одержали убедительную и упоительную победу двое донельзя изгваздавшихся композиторов-футболистов.
Алексей Учитель на съемках фильма «Шум времени»
В этом ритме можно расслышать отзвук еще одной судьбы, еще одного выжившего в террор и умершего своей смертью музыканта — Марии Вениаминовны Юдиной. Пианистка в кедах, существовавшая без собственного инструмента, от одного дружеского займа до следующего, чтобы передавать деньги на помин души расстрелянных и ссыльным друзьям, — своя в этом балаганчике иррационального опыта. Который выглядит как юродивость или блажь, но становится самым безопасным убежищем — самая точная рифма непереводимых на язык идеологии диссонансов, тембров и интервалов, которые невозможно подвергнуть цензуре.
- В прокате картина «Шум времени» окажется 26 ноября 2026 года.
