Полянский — РБК: «ОБСЕ надо измениться, чтобы ее о чем-то попросили»

Дмитрий Полянский (Фото: Yuki Iwamura / AP / ТАСС)

— В чем вы сейчас видите задачу постпреда России при ОБСЕ?

— В том, чтобы вернуть этой организации ту роль, которую ей отводили при ее создании в 1970-е и которую она затем играла в 1980-е и 1990-е годы, — а именно выработка универсальной формулы безопасности в Европе. С конца 1990-х ОБСЕ стала от этой роли постепенно отходить и в итоге превратилась в некую организацию по надзору за тем, что происходит к востоку от Вены. Мы с этим боролись, но изменить ситуацию не позволила политика НАТО и впоследствии Евросоюза, которые подмяли европейскую безопасность под себя.

Еще до начала СВО можно было сказать, что организация провалила тест на эффективность — это касается в первую очередь минских соглашений. Поэтому сейчас разговоры о подключении ее к формуле, которая, как ожидается, появится по итогам договоренностей по урегулированию украинского кризиса, в качестве мониторинговой команды лишены смысла.

После начала СВО в ОБСЕ некоторые страны-участницы пошли на то, чтобы поступиться такими ключевыми правилами работы, как принцип консенсуса. Они пытались представить дело так, будто существует легитимная формула «консенсус минус один», и это очень пагубно сказывалось на функционировании организации.

Сейчас ОБСЕ, по сути, находится в коме, и если мы хотим ее сохранить, то из этой комы ее надо выводить. Это зависит не только от желания России — должно быть общее понимание, что ОБСЕ действительно может внести вклад в разрешение кризиса европейской безопасности.

— Есть ли у вас план действий?

— Об этом пока слишком рано говорить — я здесь всего неделю. Но я стараюсь вести диалог со всеми и призываю всех разговаривать и пытаться найти решения. Если мы не разговариваем, если все сводится к одной только мегафонной дипломатии и повторению каких-то мантр, то ничего хорошего из этого не выйдет.

Организация должна доказать свою востребованность. И запрос на это чувствуется в установочном выступлении швейцарского действующего председательства. Генеральный секретарь ОБСЕ Феридун Синирлиоглу также выражает серьезную озабоченность сложившейся ситуацией, не считая ее нормальной, и призывает к диалогу и выработке каких-то форм взаимодействия — к тому, чем ОБСЕ всегда и занималась.

В компетенции ОБСЕ находятся и вопросы контроля над обычными вооружениями. Договоренности в этой сфере были по большей части разрушены Западом, и это направление, конечно, тоже надо возрождать. Потому что контроль над вооружениями — один из ключевых элементов, которые обеспечивают стабильность и взаимное доверие.

— С кем уже удалось поговорить?

— Если честно, до приезда сюда я думал, что ситуация будет хуже. Но здесь явно нет стройной линии на то, чтобы с нами не разговаривать. Многие страны Евросоюза проявили интерес к контактам, с некоторыми из них встречи уже состоялись. При этом есть упертые русофобски настроенные страны — любому, кто следит за международной политикой, не сложно догадаться, о ком речь. Они не только сами держат дистанцию, но пытаются держать на этой дистанции остальных.

— В последнее время появляются заявления, что европейские страны смотрят в сторону возобновления диалога с Россией. Вы видите это на площадке ОБСЕ?

— Я действительно ощущаю, что в этой сфере что-то меняется. Это не значит, что наши недруги вдруг стали лучше понимать нашу позицию или прониклись к нам симпатией. Но у них формируется осознание, что к диалогу с Россией в той или иной форме надо подходить. Есть двусторонние каналы (не знаю, насколько быстро и эффективно их удастся реанимировать), есть многосторонние.

В этом плане ОБСЕ как региональная организация выглядит как очень перспективная площадка. Здесь все больше стран заинтересованы в возобновлении контактов с Россией. Пока это не оформилось в какую-то тенденцию или практические шаги, о которых можно было бы говорить публично. Однако, думаю, ситуация на каком-то этапе изменится.

— Какие у России и европейских стран есть точки соприкосновения — по каким вопросам наладить диалог было бы легче всего?

— С одной стороны, может показаться, что таких точек сейчас нет и что все мосты разрушены. Но, с другой стороны, мы живем на одном общем континенте и видим, как над ним нарастает угроза военного конфликта. Мы в России с тревогой наблюдаем, как зомбируется население европейских стран, как прививается мысль о том, что Россия якобы угрожает миру в Европе. Идет милитаризация Европы, мы видим определенный реваншизм в Германии, что очень тревожно не только для нас, но и для других европейских государств. Это, к сожалению, уже не то государство, с которым нас связывали очень тесные, я бы сказал, дружеские отношения.

Точки соприкосновения могут появиться от общего понимания того, что нам всем надо избежать скатывания к вооруженному конфликту. Даже если сейчас мы не можем это понимание как-то структурировать, эта задача может и должна вернуть нас всех к диалогу.

— На постоянном совете ОБСЕ вы говорили о «перспективе новой большой войны в Европе». Что дает вам основания так говорить?

— Многие в Европе воспринимают Украину как некий буфер между Европой и Россией, но все понимают, что этот буфер свой потенциал исчерпал и что украинский конфликт движется к завершению не на тех условиях, на которые Киев мог рассчитывать в 2022 году, когда через месяц после начала СВО мы были близки к соглашению.

Раскручивание риторики о российской угрозе было и до СВО и происходило независимо от Украины. О том, что с Россией надо бороться и для этого нужна коллективная линия Евросоюза и НАТО, говорили страны Балтии и Польша. Украинский кризис скорее интенсифицировал эту риторику в странах Центральной и Восточной Европы.

Речь идет о том, как Европа вообще видит свои отношения с Россией: видит ли она в ней перманентную угрозу, от которой нужно защищаться и с которой можно взаимодействовать только в тех областях, где невозможно этого не делать; либо это все-таки соседство — в идеале добрососедство или же какое-то взаимоуважительное сосуществование.

Ситуация в Европе очень разная. С одной стороны, есть Венгрия и ряд других государств, которые призывают выстраивать с Россией прагматичные взаимовыгодные отношения. С другой — есть страны, которые даже слышать не хотят о том, что с Россией что-то конструктивное может возобновиться, и ставят для этого какие-то предусловия. Евросоюз не только не способствует оздоровлению общей линии по поводу России — наоборот, мы видим, что его исполнительные структуры делают все для того, чтобы исключить позитивный сценарий.

Я надеюсь, что все-таки возобладает тенденция с опорой на здравый смысл и инстинкт самосохранения и взаимоуважительный субстантивный диалог с Россией все-таки будет возобновлен. Этот выбор прежде всего должна сделать Европа, ведь мы давно и последовательно выступаем в пользу диалога. Это Европа прекратила все связи с нами, поэтому Европе и предлагать нам формулу, которая бы позволила к этому диалогу вернуться.

— Как угрозу полномасштабной войны в Европе можно было бы минимизировать?

— Парадокс ситуации состоит в том, что весь инструментарий и все механизмы для этого у ОБСЕ уже есть. Не нужны никакие дополнительные документы — есть соответствующие договоренности, в которых прописан в том числе и ключевой принцип неделимой безопасности. Вопрос в том, чтобы принять решение о том, что все это будет применяться. В этом отношении ОБСЕ и реформа-то не нужна — ей просто нужно вернуться к своим истокам, перезагрузиться и начать выполнять тот мандат, который у нее уже есть.

Это как если бы к врачу пришел пациент, у которого есть диагноз и которому выписаны лекарства, но пациент при этом лечиться не хочет — он пришел к врачу только потому, что его к нему направили. Пока пациент не будет выполнять рекомендации врачей, ни о каком исцелении речь идти не может. То же самое происходит в ОБСЕ. Мы пока даже подступиться к лечению не можем, поскольку Евросоюз и НАТО пытаются однобоко использовать инструментарий организации, трактуя все нормы в свою пользу.

— На базе ОБСЕ были подписаны Договор об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ) и Договор об открытом небе (ДОН), которые сейчас уже фактически не работают. Вы допускаете, что эти механизмы когда-либо будут восстановлены, или здесь потребуется выстраивание аналогичных договоренностей с нуля?

— Не берусь предполагать, что все это может быть восстановлено в том виде, в каком существовало прежде. Вполне возможно, что будут найдены какие-то другие формулы, раз уж старые из-за политики Запада стали частью истории. Но в том, что нужны какие-то контрольные механизмы, у меня сомнений нет. Такой вакуум очень опасен, он не способствует предсказуемости военной деятельности и доверию, кризис которого сейчас очевиден всем участникам ОБСЕ.

— Возможное военное вмешательство США в Гренландии может стать поводом для новой большой войны?

— Эта тема касается отношений США с их европейскими партнерами, прежде всего с Данией. Поэтому я не вижу смысла гадать, будет ли здесь найдено какое-то решение.

Безусловно, эта ситуация довлеет над общей обстановкой в Европе. Здесь следует отметить, что мы много лет выступали за то, чтобы все шаги в международной политике базировались на международном праве. Европейцы и американцы в ответ использовали лукавую формулу «Миропорядок, основанный на правилах». Мы выводили их на чистую воду, говоря, что это не одно и то же, они с нами спорили. И вот сейчас они получили то, чего хотели, — сейчас они столкнулись с миропорядком, основанным на правилах, просто им эти правила, которые написали и продавливают американцы, не нравятся. Думаю, сейчас очень многие понимают, как они были не правы в своем заблуждении о том, что эта формула будет означать следование международному праву.

— Россия согласна с этим миропорядком? И как при такой конфигурации можно вести дела с США?

— Ситуация сейчас меняется настолько быстро, что сложно делать какие-то прогнозы. Мы видим, что 2026 год начался с очень серьезных изменений и намеков на изменения. Все погрузилось в мутную воду, в которой сейчас сложно что-то рассмотреть. Подождем, когда этот ил осядет и станет более или менее понятно, чего хочет американская администрация и как она планирует этого добиваться. Думаю, сейчас мало кто это понимает.

Мы всегда говорили, что Россия и США — великие державы. Это не значит, что у них не должно быть разногласий по каким-либо вопросам. У нас есть разногласия с американцами: мы осудили то, что было сделано в Венесуэле, осудили попытки вмешательства во внутренние дела Ирана. В данном случае мы последовательны, нас сложно упрекнуть в конъюнктурности.

Что касается других инициатив, то все они сейчас настолько эмоциональные и сумбурные, что говорить о чем-то сложно. Думаю, придет время, и мы свою позицию обязательно определим. Сейчас же пусть европейцы разбираются со своей головной болью в Гренландии, а мы на них посмотрим.

— Швейцария как председатель ОБСЕ заявила, что члены организации отреагируют на возможное вторжение США в Гренландию. Какая реакция ОБСЕ и России вам кажется наиболее адекватной?

— Любая реакция со стороны ОБСЕ должна быть согласована всеми ее участниками. Надеюсь, швейцарское председательство не пойдет по абсолютно ущербному пути выпуска заявлений, которые не согласованы со всеми, включая Россию.

Но на что сейчас реагировать? На заявления, высказывания, планы, суть которых меняется каждый день? Пока основы для реакции организации я не вижу. Пока что все сводится к словам, практических шагов никто не предпринимает. Европейцы пока пытаются это с американцами урегулировать, все силы брошены на это. В Давосе Украина из-за этого оказалась фактически за бортом, несмотря на то что там планировали ряд мероприятий с участием украинского руководства.

Евросоюз сейчас пытается сохранить иллюзию того, что он является субъектом международной политики, к которому прислушиваются. У меня есть большие сомнения в том, что ему это удастся. Скорее всего, ему придется делать хорошую мину при плохой игре. В любом случае европейцы этого заслужили — своей политикой, своей беспринципностью и стремлением потакать ущербной концепции миропорядка, основанного на правилах, которая сейчас оборачивается против них.

— Удалось ли вам уже пообщаться со своей коллегой из США?

— Да, мы пообщались и будем общаться еще. Эти контакты носят непубличный характер. И это мне нравится в ОБСЕ: несмотря на использование здесь мегафонной дипломатии, здесь все же нет медийной накрутки и ажиотажа вокруг происходящего, зато есть большое пространство для разговоров на полях и отдельных встреч. Это все можно и нужно использовать.

— В феврале 2025 года, вскоре после возвращения Трампа в Белый дом, Совет Безопасности ООН принял первую за три года полномасштабного конфликта резолюцию по Украине. США в целом трансформировали свою позицию в ООН, и это нашло отклик у России. Насколько американские подходы в ОБСЕ созвучны российским?

— Пока сложно сделать какие-то выводы — подходы США находятся на стадии формирования. Единственное, что американская администрация выражает четко, — это стремление к экономии на работе ОБСЕ. В бюджетных структурах организации идут непростые разговоры о том, как выдержать те параметры сокращения бюджета, на которых настаивают США. В чем-то ситуация схожа с той, что сложилась в ООН, где американцы говорят о необходимости существенной экономии. Но бюджет ОБСЕ и ее активность гораздо скромнее, резонанса здесь меньше.

Думаю, подходы американцев будут проясняться. Пока что у них в ОБСЕ нет даже постпреда — только временная поверенная. Этим США показывают, что ОБСЕ для них приоритетом не является.

Публично американцы выступают очень осторожно, определяются, где им участвовать, а где — нет. Из ряда ооновских структур они вышли, в ОБСЕ пока остаются. В их новой Стратегии национальной безопасности сказано, что американцы заинтересованы во взаимодействии европейцев с Россией. Для нас это важно — это совпадает с нашей позицией. И у нас, и у США есть требование к ОБСЕ вернуться к ее первоначальным задачам, принципам и ценностям. При этом у нас есть много нюансов в отношениях с американцами. Это чувствительные моменты, которые касаются нашего двустороннего диалога.

— Вы в начале разговора исключили какой-либо мониторинг ОБСЕ на Украине. Но Швейцария заявила, что главным тестом для организации было бы прекращение там огня. «Если организация не готова предоставить услуги по мониторингу прекращения огня, документированию, сложно будет оправдать ее нужность», — сказал председатель ОБСЕ, глава швейцарского МИДа Иньяцио Кассис. Как вы оцениваете эту позицию?

— Это не совсем правильный акцент. Никто особо не заинтересован в том, чтобы ОБСЕ снова выполняла какие-то мониторинговые функции на Украине. У нас есть пример специальной мониторинговой миссии, которая не только не смогла предотвратить конфликт, но и не помогала в реализации минских соглашений и просто игнорировала то, что происходило в Донбассе.

Это все равно, как если бы охранная компания охраняла вашу квартиру, эту квартиру бы обчистили, а потом, спустя время, эта компания снова бы пришла к вам и как ни в чем не бывало предложила бы свои услуги, наговорив много красивых слов.

В случае ОБСЕ речь идет о том, чтобы организация снова нашла смысл своего существования. А он состоит в том, чтобы решить кризис европейской безопасности — понять, что пошло не так, исправить и выработать гарантии, чтобы подобное более не происходило. У организации, повторюсь, есть весь инструментарий, который необходимо оживлять, — вот на чем надо сосредоточиться, а не строить умозрительные планы о том, что, как только договорятся по Украине, ОБСЕ сразу же предложит свои мониторинговые услуги.

— Вы полностью исключаете какое-либо участие ОБСЕ в урегулировании конфликта на Украине и постконфликтном развитии?

— Все возможно, но говорить, что у ОБСЕ здесь как данность есть какая-то роль, я бы не стал. Организация себя дискредитировала. Ей надо измениться, чтобы ее о чем-то попросили. У некоторых же явно есть иллюзия, что у ОБСЕ априори есть здесь какая-то роль. Ее пока нет — такую роль надо заслужить.