Прямой эфир
Ошибка воспроизведения видео. Пожалуйста, обновите ваш браузер.
Лента новостей
В Москве мужчина убежал в тоннель Сокольнической линии метро Общество, 21:48 Футболист сборной Германии согласился перейти в «Челси» Спорт, 21:43 В США заявили об иностранном вмешательстве в протесты «со всех сторон» Политика, 21:35 В «Норникеле» назвали возможную причину аварии на ТЭЦ-3 Общество, 21:28 ВФЛА назвала условие компенсации атлетам взносов за нейтральный статус Спорт, 21:10 Социалиста Платошкина отправили под домашний арест Общество, 21:00 Минтруд отчитался о выплатах 162 млрд руб. на детей от 3 до 16 лет Общество, 20:53 Магнитогорский «Металлург» подписал контракт с действующим чемпионом мира Спорт, 20:42 США подготовили законопроект о новых санкциях против «Северного потока-2» Политика, 20:41 Как Россия вышла на второе место среди автомобильных рынков Европы РБК и Авито Авто, 20:39 В Москве объяснили правила электронного голосования Политика, 20:30 Инвестор Морозова рассказала о трехзначных доходностях на пенсии Quote, 20:27 ФИФА объяснила запрет «Рубину» регистрировать новых футболистов Спорт, 20:25 Собянин исключил сокращение объемов социальных выплат в Москве Общество, 20:14
Мнение ,  
0 
Александр Туркот

Почему венчурные фонды уходят из России

Технологическим инвесторам все менее интересно работать на российском рынке. Кто же тогда будет финансировать новые стартапы, сокращающие наше отставание от Запада? Этим могут заняться крупные корпорации. И задуматься об этом их заставит государство

География интересов многих венчурных фондов, работающих в России, начала меняться довольно давно – еще до начала кризиса, санкций, контрсанкций и прочих проблем уходящего года. Адресами сделок теперь все чаще значатся США, Израиль, Великобритания, Франция, Германия, даже экзотические Латинская Америка и Юго-Восточная Азия. Причин ухода отечественных инвесторов на международные рынки немало. Остановлюсь на двух самых важных.

Первая проблема – отсутствие спроса на инновации в России. Еще лет пять назад была предпринята попытка обязать госкорпорации и компании с государственным участием тратить часть прибыли на инновационные проекты. Неудача такого государственного стимулирования привела инвесторов к пониманию, что их деньги работать не будут. Даже если и будет создан качественный инновационный продукт, его востребованность на местном рынке, скорее всего, окажется сомнительной.

Инновационный продукт – это не еще один интернет-магазин или сайт продажи театральных билетов. Я говорю о технологически уникальных проектах, связанных, например, с телекоммуникационной инфраструктурой, большими данными, облачными технологиями, мобильностью, internet of things. Это главным образом b2b-разработки, и здесь гиперцентрализация российской экономики ощущается особенно остро: даже лучшим проектам попасть в такие ниши, как здравоохранение или образование, без благословения «сверху» практически невозможно.

Сегодня есть крупные компании, которые умеют пользоваться внутренними разработками, у кого-то из них сохранились отраслевые НИИ. Но эти игроки зачастую не знают, как внедрять инновационные продукты со стороны. Сотрудничать с высокотехнологичными малыми предприятиями они не умеют.

Вторая проблема: мы часто забываем о том, что цель венчурного бизнеса – получение максимальной прибыли на вложения инвесторов фонда, а вовсе не построение прибыльной портфельной компании. Более того, все чаще встречаются примеры, когда компания, увеличивая собственную стоимость, увеличивает убытки. В нынешней же ситуации, когда лидеры западного технологического бизнеса либо сокращают присутствие в России, либо уходят совсем, либо находятся под давлением изнутри и снаружи, точек выхода почти нет. Если раньше компании могли надеяться на продажу Google, IBM, Cisco и т.д., то сегодня шансы на это весьма невысоки.  

Что делать в такой ситуации? Нужно стимулировать создание в России собственных точек выхода. Наиболее логичный путь – поддержка корпоративного венчура: при крупных корпорациях создается подразделение, организованное по принципу венчурного фонда, которое инвестирует в сторонние проекты. Руководствуется оно двумя соображениями: проект должен соответствовать стратегической линии развития корпорации и должен зарабатывать деньги – это не экспериментальная лаборатория, а финансовая структура. Корпоративные венчурные структуры Google, Cisco, Intel, Samsung и им подобные заключают по всему миру сотни сделок в год. Больше трети новых продуктов корпораций-гигантов – не внутренняя разработка, а купленные на стороне компании.

Но в России едва ли не единственный известный мне пример такого подхода – Сбербанк, собственное венчурное подразделение которого весьма активно взаимодействует с венчурным рынком. Пока у них не очень много сделок, но они инвестируют в то, что теоретически может дополнить их основной бизнес и ускорить рост компании. У большинства других крупных компаний такие инициативы если и есть, то в начальной стадии. «Ростелеком» медленно, но последовательно формирует свое венчурное крыло, подобные проекты зреют в недрах «Росатома» и «Ростехнологий».

Как убедить корпорации посмотреть в сторону венчурных инвестиций? Для многих их менеджеров, особенно в закаленных советскими временами компаниях, смена привычного темпа развития почти невыносима. Поэтому изменение стратегии в сторону поддержки венчура не может произойти без стимулирующего давления со стороны государства.

Ничего страшного я в этом не вижу. В любой стране, которая задумывается о повороте экономики в новую сторону, государство активно создает стимулы для подобного движения. Израильская hi-tech революция начала 1990-х была во многом оплачена, стимулирована и организована государством. В США это делается сплошь и рядом, в том числе на уровне отдельных городов и штатов. В Англии, Германии, Сингапуре, Китае, Чили именно государство стимулирует развитие высокотехнологического предпринимательства и венчурной индустрии.

В России пока поддержка венчурного рынка со стороны государства в основном сводится к тому, чтобы дать первые деньги – дальше пусть куда-то двигается само. Но первичное финансирование стартапа – только начало цикла. А закончиться этот цикл должен выходом продукта на рынок.

Корпоративный венчур может помочь и с импортозамещением. Да, многое можно делать самим, с нуля. А можно покупать и развивать компании с готовым продуктом, и не обязательно российские. Есть в мире страны, запускающие высококачественные продукты, не являясь при этом потенциальным противником: Израиль, Сингапур, Финляндия, Латинская Америка. В этих странах – масса интересных инновационных разработок ранних стадий, которые российские корпорации могут использовать, чтобы сэкономить время, необходимое для технологического скачка.

Ситуацию стремительно надвигающегося кризиса можно ведь рассматривать по-разному. Полгода назад, когда только началась крымская кампания, я проводил в Нью-Йорке road-show своего фонда. На встрече с людьми, которые управляют гигантскими деньгами старых американских семей, я рассказывал про Россию, про венчур, про hi-tech... Меня слушали, кивали головами и смотрели с жалостью. Чувствовал я себя, мягко говоря, дураком. Перед прощанием ко мне подошел самый старый из управляющих – лысый, в очках с толстенными линзами, в засаленном пиджаке – и дружелюбно похлопал по плечу: «Ты вроде не идиот. И мы тоже не идиоты – умеем читать и смотрим новости». Я начал что-то мямлить, но он меня прервал: «Не объясняй. Мы давно живем и много понимаем. Все крупные состояния делаются на кризисах. Скажи нам точно, в какой точке кризис будет самым острым – и мы будем туда вкладываться».

Это довольно циничная точка зрения. Тем не менее стоит помнить: кризис – это всегда ломка старого и всегда появление новых возможностей.

Об авторах
Александр Туркот Александр Туркот, Учредитель фонда Maxfield Capital
Точка зрения авторов, статьи которых публикуются в разделе «Мнения», может не совпадать с мнением редакции.