Примите участие в мероприятии РБКВнешнеторговый форум

В 1990 году я учился на втором курсе юридического факультета Ленинградского государственного университета имени Жданова. У меня был друг, которого звали Олаф Линдквист. Олаф был русский, коренной ленинградец, просто со шведскими корнями. Когда-то очень давно, чуть ли не при Петре Первом, какой-то очень далекий его предок приехал на службу в Россию, да тут и остался, и укоренился. Семья полностью обрусела уже давно, но сохранила свою старую шведскую фамилию и обычай давать скандинавские имена сыновьям и дочкам. Но все, и родные, и знакомые, звали Олафа, конечно, Алешей.

Я был приезжий, понаехавший из далекой Чечено-Ингушетии, и жил в общаге, в одной комнате то ли с шестью, то ли с восемью другими студентами, уже не помню. А Линдквист был местный и жил дома, с папой и мамой. Но мы крепко сдружились. Не знаю, может, потому, что мы оба были вчерашними школьниками. А мои соседи по общежитию были взрослыми мужиками, после армии, военно-морского флота или службы в милиции. Нам с Алешей в 1990 году было по 17 лет.

Семья у Линдквиста была, по советским меркам, обеспеченной. Мне тоже родители отправляли достаточно денег (хотя я знал, как им было трудно). Но Алеше хотелось движения и достижений. Поэтому мы занялись бутлегерством. Вернее, спекуляцией алкоголем.

Алкоголь тогда продавался только по талонам. Но у Алеши были знакомые в винном магазине, и мы отоваривались из-под прилавка. Потом ночью мы шли на «пьяный угол» и там толкали бухло. «Пьяными углами» в Ленинграде называли такие места, где ночью всегда ошивались спекулянты, такие как мы, и всегда можно было купить вино или водку, правда по цене раз в пять дороже, чем в магазине по талонам.

Иногда на нас наезжали конкуренты, и мы давили по тапкам. Но один раз я не убежал, а разрулил тему, отстояв наше право на бизнес в силовом противостоянии. После этого Линдквист меня особенно зауважал. Но решил, что мы достойны большего. «Расти надо, Герыч, развиваться!» — говорил он мне.

У Алеши был приятель, его звали Паша Интурист. Это потому, что он был фарцовщиком. То есть он терся около иностранцев, что-то им продавал, выменивал на джинсы и так далее. В общем, фарцевал. Главным его бизнесом была икра. Какие-то умельцы изготовляли поддельную красную икру и фасовали ее в банки из-под настоящей. А Паша толкал эту икру интуристам. Интуристы были тупые, отличить настоящую икру от поддельной не могли, покупали, платили Паше валютой и были довольны.

И вот этот Паша, он постоянно общался с интуристами, ведь эта торговля или мена происходили как бы «по дружбе», «на доверии», и эти пиндосы там всякие и немцы, они очень часто спрашивали Пашу, где найти «девочек». То есть им хотелось не только русской икры. Они хотели русских девочек.

В те годы как раз начинался секс-туризм в Россию. Дефицит импортных шмоток, разница в стоимости валют, образе и уровне жизни, а также и в основном упадок морали и нравственности привели к тому, что любой американский или западноевропейский нищеброд мог в Москве или в Ленинграде за гроши иметь таких красавиц, на которых у себя дома он даже и посмотреть не смел.

И Линдквист придумал, как это сейчас называют, стартап.

Была в Ленинграде улица Декабристов, а на ней стояли несколько пустых домов. Дома расселили и планировали снести. Но Союз умирал, все планы провалились, и дома просто пустовали. Квартиры занимали бродяги, художники, музыканты и прочий маргинальный люд. Алеша занял там одну хорошую квартиру, поставил дверь, замок и начал таскать туда мебель. Он решил сделать там бордель. Валютный бордель для иностранных туристов.

Я спросил его: «А где ты собираешься брать девочек? Главное ведь в борделе не хата, не мебель, главное — проститутки!»

Алеша засмеялся и сказал мне: «Не дрейфь, Герыч! От девочек отбоя не будет! Сейчас все мечтают о том, чтобы стать валютными проститутками. Я уже поговорил со своими бывшими одноклассницами, с самыми красивыми, и семь согласились начать работать хоть завтра».

Честно говоря, мне стало страшно. Семь ленинградок только из одного класса. Семь самых красивых девочек. Готовы стать проститутками. До чего мы дошли?

Алеша продолжал описывать мне свою бизнес-модель и перспективы: «Паша Интурист будет нам приводить клиентов. Я организую девочек. Девочки будут обслуживать. Будем платить девочкам, скажем, сорок процентов от денег с клиента. Это хороший процент, я узнавал. А остальные деньги будем делить на троих: я, ты и Паша. А еще можно будет тем же клиентам бухло продавать, это уже наш с тобой бизнес, без Интуриста».

Я задумался и спросил: «Паша приводит клиентов, ты организуешь хату и девочек, а я-то зачем? Моя какая во всем этом роль?»

Линдквист ответил: «Ты наша крыша. Охрана, защита. Ты большой, злой и страшный. А главное — чеченец. Когда на нас кто-то наедет, а наедут обязательно, ты выйдешь и скажешь, что ты чеченец и этот бизнес крышуют чеченцы. И все отстанут. Чеченцев все боятся».

Мы с Алешей гуляли по берегу Кронверкского канала, отделяющего Заячий остров, на котором стоит Петропавловская крепость, от Петроградской стороны. Паша Интурист плелся позади нас. Алеша с Пашей специально приехали ко мне на Петроградку, чтобы поговорить. Здесь, на улице Добролюбова, стояла моя общага, где я жил в грязной обшарпанной комнате вместе с соседями. Туалет и раковины были этажом ниже. А душ в подвале.

Я помню, что всегда был голодный. Всегда хотел есть. Готовить на восьмерых было невозможно. Есть в одну харю неудобно. Столовая была далеко и закрывалась рано. И еда в ней была не сытная. Иногда я просто покупал батон хлеба и бутылку кефира, шел по улице и ел батон с одной руки и запивал кефиром с другой.

А еще моя одежда и обувь были очень бедными и стыдными. Родители посылали мне достаточно денег на еду, но купить дорогую и модную одежду они не могли. Зимой я носил перешитое на меня древнее отцовское пальто очень древнего и давно не модного фасона и огромную смешную шапку из собаки, про которую мне солгали, что она енот. Моя обувь была отвратительной. Она была жесткой, неудобной и очень некрасивой.

Даже мои соседи по общаге все имели и какие-то модные плащи и пальто, и джинсы, и кроссовки, и итальянские сапоги. Все были одеты лучше, чем я. У всех, видимо, были либо какие-то деньги, либо какие-то связи. Только у меня ничего не было, и я ходил в советской обуви и старой отцовской одежде. Я был самым бедным на курсе.

Все это могло закончиться здесь и сейчас. Мы могли основать свое предприятие и очень быстро начать зарабатывать большие деньги. Я смог бы снять себе квартиру, купить много еды в свой личный холодильник, готовить для себя, что я хочу и сколько хочу, или ужинать в кооперативном кафе «Фантазия», которое было рядом и работало допоздна, я мог купить себе у спекулянтов фирменную одежду и обувь, и девушка у меня, наверное, появилась бы. Может, мы даже стали бы жить вместе в моей квартире. И я даже знал уже, кто это будет...

Мы шли по берегу Кронверкского канала. Была зима, дул холодный ветер и бросал пригоршнями снег в лицо и за шиворот. Я сказал: «Алеша, но ведь мы учимся на юрфаке. Мы поступили в университет, чтобы защищать закон, право, общество и государство. Чтобы бороться с преступностью».

Линдквист усмехнулся и сказал: «Герыч, ты что, не видишь? Все кончилось. Нет больше ни закона, ни государства. Нет социализма, коммунизма. Нет и никогда больше не будет. Все хотят иметь шмотки, тачки и деньги, причем не рубли даже, а марки и доллары. И первые — наши начальники. Они первые. Это все обман. Все ложь. Больше ничего нет. Раскрой глаза. Сейчас надо делать деньги. Сейчас открываются такие возможности, которых потом не будет. И кто сейчас не рискнет — будет кусать локти, верно тебе говорю!»

Я сказал: «Леш, да дело даже не в законе... тут другое... даже не знаю, как сказать. В общем, грех это. Наших русских девочек подкладывать под жирных немцев и грязных американцев... за деньги. А они от чего? Они же от голода! От нужды! Они как Сонечка Мармеладова! А мы, получается, такие твари, как Семен Захарович, только хуже...»

Линдквист начал раздражаться: «Бред какой-то! При чем тут Сонечка Мармеладова и вся эта твоя достоевщина? Пойми, это их выбор. Их выбор! Они сами этого хотят! Им нужны деньги, и они готовы на все! Если мы это не организуем, они пойдут сами или армяне их наймут и будут еще их иметь бесплатно всей кодлой по кругу! У них нет другого пути! А с нами им будет лучше, комфортнее, безопаснее. Они заработают деньги, мы заработаем, все заработают. Всем будет хорошо».

Я качал головой и повторял: «Русских девочек, советских девочек отдавать иностранцам на растление... Они же нам как сестры. А эти, фирмачи, они враги. Немцы, они в 1941-м на нас напали и насиловали наших женщин. А теперь мы, получается, сами своих женщин фашистам продаем!..»

Линдквист уже чуть не плакал: «Герыч, ну какие фашисты! Все, нету больше фашистов, нет врагов. Теперь мы со всеми дружим. С немцами тоже. Берлинскую стену снесли. Холодная война закончилась. Ты застрял в прошлом, Герыч. Все изменилось!»

Тут к нам внезапно подскочил Паша Интурист и закричал, брызжа слюной: «Так и скажи, что ты ***» Я с разворота ударил Пашу кулаком в грудь. Он упал и захрипел. Алеша стоял и смотрел на меня. Я пошел домой, в общагу. Линдквист прокричал мне в спину: «Ну и ладно! Обойдемся без тебя! И мы с тобой больше не друзья!» Я не остановился и не обернулся.

Вот так я и не стал гангстером. В следующем, 1991 году, Советский Союз развалился, Ленинград переименовали в Санкт-Петербург, а я бросил учебу и ушел в монахи.

Мы с подругой смотрим сериал про крах социалистического блока стран в Европе. Я злюсь на советских правителей, на КГБ, на всех, кто допустил, проморгал, а то и способствовал катастрофе своей трусостью, жадностью и предательством. Подруга спрашивает с усмешкой: «А ты-то сам что в это время делал?»

Я же говорю, в 1990 году мы с моим другом Олафом Линдквистом, которого все звали Алешей, занимались незаконной торговлей алкоголем. Толкали вино и водку на «пьяном углу». И чуть не организовали бордель. Но не организовали. Нам было по 17 лет. А в следующем, 1991 году, нам стукнуло по 18.

Линдквист тоже не стал гангстером. Он окончил университет в 1994 году и пошел работать в прокуратуру. Он защищал закон и боролся с преступностью. Где-то около 1998 года он перешел дорогу каким-то бандитам, может «тамбовским» или каким-то еще. Его искалечили. Он стал инвалидом. Из прокураторы пришлось уволиться. Какое-то время работал адвокатом. Сейчас в справках пишется: прекратил работу. Надеюсь, он жив.

Примерно в том же году другой наш однокурсник, Игорь Мещеряков по кличке Коммунист, был убит бандитами.

А я не стал бандитом сам, но и борцом с преступностью тоже не стал. Меня пока еще никто не убил. Но это ничего. Смерть дотянется до меня своей костлявой рукой. Никто не выйдет отсюда живым. За свою жизнь я наворотил много всякой ерунды. Но те девочки, которые благодаря мне не стали проститутками, надеюсь, там они замолвят за меня словечко.

P. S. Я дал прочитать это крео своей подруге, той самой, с которой мы смотрели фильм про крах социалистического лагеря. Она усмехнулась, пожала плечами и сказала: а может, наоборот? Может, ты кому-то жизнь разрушил? Лишил перспективы? Может, кто-то из этих девчонок влюбила бы в себя миллионера из Флориды и жила бы сейчас в своем двухэтажном доме с бассейном, во Флориде, и дети в колледже, и лицо, и фигура как у тридцатилетней — ботокс, подтяжки, фитнес? А так она вышла замуж за русского инженера и на рынке торговала пуховыми платками, и варикоз, и целлюлит, а муж умер от пьянства, и она злая и одинокая. И вспоминает, как Олаф Линдквист чуть не открыл перед ней двери в другой мир. Но какой-то чечен слился с темы. Я сказал: а что, американский муж не может умереть от пьянства? Она сказала: ну, может. И опять пожала плечами.

P. P. S. Я дал прочитать это крео (вместе с постскриптумом от подруги) своему другу, профессору филологии и новообращенному лютеранину Андрею Алексеевичу. Андрей Алексеевич пожал плечами и сказал: это даже забавно, Герыч, что ты наивно полагаешь себя вершителем судеб. Вот, мол, ты отверг искушение сатаны, не завел бордель, и свою душу спас, и души девочек-проституток. Но это так не работает. Ты не открыл бордель, потому что у тебя не было такой судьбы: стать бандитом, сутенером, олигархом, основать ЧВК, завоевать город на Украине, поднять бунт и взорваться в авиакатастрофе. Вместо этого ты всю жизнь ноешь: то тебя не любят, то тебя не читают, то тебе правительство не нравится, то ты с Господом Богом в чем-то не согласен. А этот мир, Герыч, он лучший из всех возможных. Остальные хуже. И про девочек тоже. Никого ты не мог ни спасти, ни погубить. Каждая девочка пойдет в рай или в ад строго в соответствии с предначертанной ей судьбой. Кому было суждено стать проституткой, та ей и стала, с тобой или без тебя. Я сказал: а Россию? Россию можно было спасти? Или ей Богом была уготована такая судьба: стать проституткой, лечь за мелкий прайс под жирных немцев и грязных американцев и погибнуть, мечтая влюбить в себя миллионера из Флориды?

Профессор сказал: так не погибла же. Пока. Может, ты ее и спас. Отмолил.

Я сказал: как же так? Девочек-проституток я спасти не мог, а Россию спас?

Профессор сказал: ну, не ты один. Еще эти самые девочки, которые не все легли под иностранцев, а некоторые вышли замуж за русских инженеров и жили с ними до самыя смерти. Инженеры, которые спились, но не продали русскую идею за американский «успешный успех». Солдаты, крестьяне, дети, пенсионеры и даже парочка ненормальных чиновников. Все вместе спасли Россию. Или не спасли. Скоро узнаем. Недолго осталось.

Я сказал: а может быть, у Бога такой план, чтобы вся Россия погибла?

Андрей Алексеевич пожал плечами и сказал: пути Господни неисповедимы.

Я занервничал и сказал: а зачем нам такой Бог, у которого не будет России?

Профессор вздохнул и сказал: в Боге все есть и все живы. И Россия, и Америка, и гангстеры, и проститутки, и даже чиновники.

А я снова спросил: так можем ли мы хоть что-нибудь изменить? И профессор ответил: «Нет».