Что такое эклектика и как она определила современный облик Москвы

Евгений Тихонович, ведущий:

Москву часто называют златоглавой и белокаменной. Какая на самом деле Москва?

Айрат Багаутдинов, историк архитектуры:

Когда меня просят охарактеризовать Москву каким-то одним словом — что составляет ее самобытность, отличает ее от Санкт-Петербурга, Парижа, Вены, — я говорю, что Москва очень эклектична. Слово «эклектика» буквально означает «смешение стилей», и в нашем городе смешение стилей самое явное. Например, идешь ты по Пятницкой улице и у тебя стоит одноэтажный особнячок с мезонином, послепожарный, начала XIX века, а рядом с ним дом начала XX века в семь этажей, как тогда говорили, «тучерез», то есть огромный дом. Рядом с ним — жилой комплекс, который построен пару лет назад, и он уже, пятнадцатиэтажный, занимает целый квартал. А во двор зашел: там вообще палаты начала XVII века, как у того же метро «Третьяковская». Это смешение постоянно происходит. В этом смысле, конечно, Петербург гораздо более гомогенный, гораздо более однородный.

Есть древние города, как Париж, но там так все барон Осман «перелопатил» в XIX веке, что сегодня наш образ Парижа — это дома с единым фасадом, под единую линию карниза выведенные вдоль прямых улиц или бульваров. А Москва сохраняет свой эклектизм. Слово «эклектика» часто используется как пренебрежительное «ну, тут что-то все такое эклектичное намешали». А мне кажется, что в этом как раз особый дух, уникальность нашего города.

Эклектику часто приравнивают к слову «кич», мне кажется, хотя это далеко не так.

Да-да, совсем не так. К слову «кич», может быть, приравнивают эклектику конца XIX века, когда архитекторы зачастую просто перерисовывали фасады из каких-то альбомов, а вообще в слове «эклектика» ничего плохого нет.

Если мы говорим про современную архитектуру Москвы, куда сегодня движется столица и какие ее тренды, мне кажется, здесь по-прежнему много разного. В 1990-е и 2000-е годы было очень много постмодернизма — такой игры в историю, когда мы исследуем Россию, которую мы потеряли, дореволюционную, обращаемся к стилю модерн, к русскому стилю. И вот то, что называют «лужковский стиль» — это как раз такой постмодернизм, или историзм, игра в историю. Когда мы вспоминаем «лужковскую» архитектуру, мы часто вспоминаем всевозможные башенки, возможно колонны и портики на фасаде, какие-то другие детальки: скульптуры, купола. Мне, например, вспоминается торговый центр «Охотный Ряд».

Но в последние 15 лет, наоборот, доминирует модернистская тенденция. Модернизм — это архитектура чистых геометрических форм, линий, плоскостей. Это параллелепипеды из железобетона, стали, стекла. При Сергее Семеновиче Собянине, мы видим, у нас снова возникают стеклянные кубики — кстати, как это уже было однажды при Хрущеве. То есть мы возвращаемся к тому, что было в 1960-е годы: вспоминаются Новый Арбат, кинотеатр «Россия», Дворец пионеров на Воробьевых горах или Дом совета экономической взаимопомощи — одно из самых красивых и стильных зданий хрущевского модернизма. И посмотрим, что строится сегодня: даже в «Сити» и в «Сити-2» мы видим примерно те же самые стеклянные объемы, порой изогнутые, порой прямые. Стили сменяют друг друга по такой спирали, как, наверное, все в нашей жизни. Мы возвращаемся все время то к одному, то к другому. То же самое происходит и в архитектуре.

Также важно понимать, что стили всегда сосуществуют друг с другом. И в архитектуре всегда одновременно есть и модернистское начало, и какое-то начало, связанное с игрой в историю, и начало, связанное с игрой в классику. И, кстати, неоклассицизма тоже было очень много в 1990-е и 2000-е. Михаил Филиппов много строил в этом стиле: например, жилой комплекс «Итальянский квартал» на Долгоруковской улице или «Маршал» на улице Маршала Рыбалко у «Октябрьского поля».

И национальные мотивы, игра в русский дух — «здесь Русью пахнет» — тоже есть. Этого не так много, но было достаточно при Лужкове. Вспомним, например, кремль в Измайлово или идею воссоздания дворца Алексея Михайловича, но на новом месте, фактически как совершенно новой постройки, уже лужковской, но напоминающей нам тот самый дворец. Так что это все смешивается, и вот эта игра в историю, она всегда актуальна для московской архитектуры. Мне кажется, это не случайно, потому что город с более чем 850-летней историей, конечно, не может не размышлять постоянно о собственном прошлом.

В чем состоит историческая природа этого смешения стилей в Москве? Это особый дух города или просто результат исторических событий?

Мне кажется, что любой великий город, как и Париж, сопротивляется тому, чтобы причесать его под единую гребенку. Ведь в Москве тоже хватало людей, которые старались ее перестроить кардинально. Достаточно сильно Москву перестраивали после наполеоновского пожара. Этим занимался Осип Бове, главный архитектор города. Мы знаем его ансамбль Театральной площади, Красной площади, Александровского сада, Триумфальную арку.

Но самая сильная реконструкция Москвы происходила при Сталине. Так называемый сталинский генеральный план вышел в 1935 году, он предполагал расширение всех центральных улиц и создание огромных площадей на месте исторической застройки. Например, расширение Тверской улицы: многие, наверное, знают, что ее расширяли, двигали дома. К концу 1930-х успели расширить Садовое кольцо за счет того, что уничтожили бульвар и сделали автомобильную часть. Построили Ленинский проспект, проспект Мира, Ленинградский. Предполагалось расширение всех радиальных улиц в центре города, но началась Великая Отечественная война и было уже не до того, а после войны к этому так и не вернулись.

Про расширение площадей самая известная история — это, конечно, попытка, точнее мысль о том, что нужно снести ГУМ. Была такая идея на некоторых проектах. Сначала рядом с ним разрабатывался проект дома Наркомтяжпрома. Потом эту идею перенесли уже в Зарядье. Вот если мы посмотрим на проектную графику, конкурсные проекты, мы видим, что ГУМа там нигде нет. Видимо, было задание, что ГУМ сносим и строим за ним или чуть в стороне уже в Зарядье огромное здание Наркомтяжпрома, которое должно было стать вторым крупнейшим в Москве зданием, после Дворца Советов. Про Дворец Советов многие слушатели, наверное, знают. Это огромное здание, высотой более 400 метров со 100-метровым Лениным наверху, которое начали строить на месте снесенного храма Христа Спасителя.

Что помешало снести ГУМ?

Просто отказались от проекта здания Наркомтяжпрома. Уже не хватало на это денег, потому что все ушло сначала на Дворец Советов, а потом началась война. Это стало бумажной архитектурой.

Еще должен сказать совершенно серьезно, без всяких шуток: еще одна кардинальная реконструкция Москвы, третья по счету, крупнейшая за всю ее историю после Сталина, происходит прямо сейчас. Тут интересный момент: при Сталине все улицы расширялись, а сейчас они, наоборот, сужаются. Такой своеобразный обратный процесс происходит. Показателен, конечно, объем нового строительства в границах Садового кольца. Наверное, в начале XX века он был сопоставим, но таких периодов немного: бум промышленного взлета России накануне Первой мировой войны при Николае II, бум строительства при Сталине в 1930-е годы и после войны. И вот сейчас очередной такой невероятный бум. Я думаю, что если посчитать в количестве кубических метров, которые были построены за последние 15–20 лет в центре города, то это будет такой третий пик за всю историю нашего города.

Ты говорил про историзм в архитектуре, в том числе про эпоху модерна, когда мы вспоминали наше прошлое и появился тот самый псевдорусский стиль. А если говорить про сегодняшний день, насколько стилизация под прошлое уместна? И как она должна выглядеть?

Я не думаю, что в архитектуре, как и в любом искусстве, мы вообще не можем говорить о том, что что-то уместно, а что-то нет. Все-таки я человек такого постмодернистского склада. Я считаю, что уместно все. Вот есть один художник, он так видит, как принято говорить, он делает так. Есть другой художник, он так видит, делает так. Как говорил Грибоедов: а судьи кто, собственно? Кто мы такие, чтобы говорить, что этот художник прав, а этот не прав. У каждого человека есть свой собственный вкус. Кому-то нравятся больше стеклянные коробочки, а кому-то — здания с колоннами или с какими-то русскими мотивами. Но это не значит, что кто-то из них прав, а кто-то не прав. Поэтому, я думаю, абсолютно уместна стилизация под прошлое, как и все другое абсолютно уместно.

Тем более, как я уже говорил, Москва — город с богатейшей историей и размышление об истории здесь органично. Вот если бы мы находились, например, в городе Иннополис, который вырос в чистом поле около моей родной Казани, наверное, более свойственно для него размышлять о будущем или о настоящем. А для Москвы свойственна вот эта двойственность. Мы размышляем всегда и про будущее, и про прошлое, и про то, кто мы, откуда мы, куда мы идем. И, наверное, размышление о прошлом должно, извини за трюизм, помогать нам понимать, что-то про наше будущее и двигаться в будущее.

Есть какие-то современные проекты из числа последних, которые ты отмечаешь и которые тебе кажутся как раз соответствующими этой парадигме двойственности?

Я приведу в качестве примера вообще феномен ревитализации — вдыхания новой жизни в историческую застройку. Иногда еще говорят «редевелопмент», это синонимы. Мне кажется, когда наши потомки напишут учебники об архитектуре XXI или первой половины XXI века, ревитализация станет большой главой. Я ее ощущаю как очень крупный феномен в современной архитектуре. Причем это именно уникальный феномен той первой четверти века, которую мы уже пережили. Этого не было раньше: собянинский неомодернизм — это возвращение к хрущевскому модернизму, например, а лужковский историзм — возвращение к историзму, который был при Александре II и Николае, а ревитализация — это уникальный феномен, которым раньше никто не занимался. Взять какую-то историческую постройку, фабрику или жилое, общественное здание и не снести, а вдохнуть новую жизнь. Или, может быть, надстроить, где-то пристроить, реконструировать, приспособить — вот это правда круто. Потому что здесь есть одновременно и внимание к истории — мы сохраняем историческую постройку, и взгляд в будущее, потому что мы ее не консервируем как музей. Мы не можем заполнить город сотнями музеев, это экономически не работает, но мы придумаем, как это подходит для современного человека и до момента, пока это морально не устареет. И когда мы говорим про ревитализацию, первым делом приходят в голову, конечно, фабрики: «Винзавод», например, был одним из первых или «Арма». Это изначально фабрики рубежа XIX и XX веков, которые были превращены в бизнес-центры, креативные кластеры, такое смешанное использование в ходу уже последние два десятилетия.

Мне нравится, что в последнее время ревитализации подвергаются и жилые дома. Например, в комплексе «Космо 4/22» от «Галс Девелопмент» доходный дом Чепышевой был надстроен несколькими этажами, реконструирован внутри и превратился в современный комплекс. Или другой пример — Дом Наркомфина, где никаких надстроек не было, а наоборот, здание было отреставрировано целиком и тоже превратилось в современный, классный жилой дом.

Я всегда радуюсь, когда вижу, что таких проектов становится больше год от года. У меня нет статистики на руках, но по ощущению все больше и больше. То есть это растущий тренд. И он, что называется, и вашим, и нашим. Он удовлетворяет и вкусам тех, кто ценит историю и хочет, чтобы Москва сохраняла свой исторический облик, и тех, кто хочет, допустим, купить квартиру в центре города или жить в исторической недвижимости.

Я недавно говорил с главным архитектором Москвы Сергеем Кузнецовым, и он очень не любит, когда его спрашивают про будущее облика города, потому что будущее — оно здесь и сейчас создается и нет какого-то финального видения, финального сценария. Вот ты что думаешь про будущее города?

Поскольку я наблюдаю достаточно большой исторический период, я никогда не видел, чтобы ломалась упомянутая спираль. Сейчас мы находимся в фазе, когда мы больше играем в неомодернизм: в это стекло, сталь, бетон. Я думаю, что нас ждет лет через 10–20 очередная волна, наоборот, снова увлечений историй. Хотя стили никогда не исчезают, они скорее движутся такими волнами, по той самой спирали, о которой я говорил. По мере того как какой-то стиль, как всякая мода, набирает популярность, остальные просто уходят чуть-чуть в подполье. А потом этот господствующий стиль всем надоедает и все начинают покупать, заказывать что-то другое. И так они сменяют друга. Это описал еще швейцарский искусствовед Генрих Вольфин в конце XIX века в своей книге «Ренессанс и барокко». Он уже тогда заметил, что условный ренессанс, более строгий, лаконичный стиль, и условное барокко, более пышный, причудливый стиль, они в человечестве всегда сменяют друг друга. И это подтвердил XX век, и XXI век, я думаю, тоже это подтвердит.

Реклама, ООО «ГАЛС-Космодамианская», erid:2SDnjcsnNEU

Проектная декларация — на сайте наш.дом.рф

Партнер проекта — клубный дом «Космо 4/22».