Смерть Фиделя: как кончился революционный миф
Умер человек-миф — так долго воплощать в себе романтическую революцию мог разве что такой же мифологизированный Ленин. Умер человек-джунгли. Он переправился из Мексики на «Гранме». Он спустился из лесов Сьерра-Маэстра, где его никто не мог найти, кроме корреспондента The New York Times Герберта Мэтьюза, написавшего о большом человеке с оливковой кожей и путаной, как джунгли, бородой серию комплиментарных очерков. Он отбил высадку в Заливе Свиней и редко когда изменял своему мачеобразному сигарно-милитаристскому имиджу. Один мой знакомый чиновник вспоминал, как ему довелось однажды ночевать в особняке на Воробьевых горах, где Кастро останавливался во время визита в Москву, «в просторной кровати Фиделя» — и всю ночь не сомкнул глаз. Дух команданте витал над бывшими Ленгорами…
Прагматик и фанатик
При всей своей чрезвычайной мифологизированности Кастро — образец коварства и прагматизма. По сути дела, он предал революцию против диктатора Батисты, которая не была ни марксистской, ни социалистической.
В отличие от своего брата Рауля, который был марксистом, Фидель не слишком увлекался вечнозеленым учением и обменял свои абстрактные взгляды на ленинизм только за нефть, кредиты и закупки сахара. Советское же руководство пугало дядюшку Сэма своей поддержкой Кастро и торговало Фиделем внутри страны — революционный миф благодаря барбудос сильно освежился и помолодел.
А Кастро одного из ближайших соратников, такого же заросшего бородой Убера Матоса, почти сразу после победы революции посадил в тюрьму, где тот провел 20 лет. Жестокие казни оппонентов и конфискация сельскохозяйственных земель в первые же дни дали понять всем: никакой демократии не будет, революция — тоталитарная.
Антикастровское движение лидер революции подавлял несколько лет и расправился с ним окончательно лишь к 1965 году, когда даже в СССР кубинский миф начал слегка заветриваться, — его высмеивали на мотив песни 1962-го «Куба, любовь моя!»: «Куба, отдай наш хлеб, Куба, возьми свой сахар!» Экономику Фидель обрушил почти сразу же, когда вместо экономиста Фелипе Пасоса, который и организовал когда-то встречу Герберта Мэтьюза с Кастро в горах Сьерра-Маэстра, главой национального банка был назначен Че Гевара, аргентинский врач и соратник команданте, еще один символ революции. Управлять экономикой и финансами — это не сигары в джунглях раскуривать.
Так революция Кастро стала коммунистической и антиамериканской. Так из-за Фиделя в 1962-м мир едва не взлетел на воздух в результате Карибского кризиса. Так сын плантатора и его бывшей служанки, ставшей впоследствии второй женой, человек, окончивший престижнейший иезуитский колледж и получивший диплом юриста в Гаванском университете, установил одну из самых долгоиграющих диктатур в мире. И уже будучи в мафусаиловом возрасте и неизлечимо больным, ужасно брюзжал по поводу того, что Барак Обама инициировал перезагрузку между США и Кубой.
Безусловно, Кастро был фанатиком. Это скорее свойство характера, неуемного и действительно бунтарского, что проявилось еще в студенческом возрасте. Он действительно был готов идти до конца и мужественно принял приговор властей Батисты, которые дали ему 15 лет, но через год выпустили. О чем Фульхенсио Батиста, сам мастер государственных переворотов, потом сильно пожалел.
С таким же фанатизмом Кастро делал революцию под себя. А в то время делать ее под себя означало дружить с Хрущевым, а не с Эйзенхауэром. Так Кастро стал марксистом-ленинцем, что соответствовало не столько его взглядам, сколько психофизическому устройству. Уже в постромантический период отношений с СССР он затеял «революционную» военную помощь Анголе, чем советское руководство было крайне недовольно: Кастро вообще ни с кем в Советском Союзе не посоветовался.
Реформы post mortem
Казалось бы, ничего, кроме скончавшегося мифа, воспоминаний из детства о романтических барбудос, слогане «Куба — си, янки — но» и тайных затяжках импортированными в СССР сигаретами «Партагас» (красный овал на белой пачке) со сладкой бумагой из сахарного тростника, от кастровской Кубы не осталось. Но неизбывный антиамериканизм и фантомные боли бывшей империи не дают покоя российским элитам — Куба все равно до сих пор считается «нашей». Хотя, похоже, после кубино-американской разрядки об этой «зоне влияния» придется забыть. Не говоря уже о том, что революция а-ля Кастро была одной из первых «оранжевых», а у нас сейчас такие исторические примеры оцениваются как крайне негативные. Хотя мы и пытаемся дружить с венесуэльскими последователями Кастро, доведшими свою страну до голода.
Такие «революционные» режимы заканчиваются или модифицируются после смерти диктаторов. Так было с оттепелью после кончины Сталина, так было с поздним СССР после «пятилетки пышных похорон». Преобразования начались только post mortem — геронтократы должны были физиологически уйти, прежде чем даже просто размышления о модернизации стали возможны.
И в самом деле немного жаль, когда окончательно умирает миф. В моем письменном столе хранится рисунок старшего брата, сделанный им в начале 1960-х: стройными рядами идут барбудос, один из них, самый бородатый, несет огромный кубинский флаг. Спустя лет десять уже я в своем школьном альбоме нарисую сцену убийства президента Альенде. Но это другая история…
