Прямой эфир
Ошибка воспроизведения видео. Пожалуйста, обновите ваш браузер.
Лента новостей
Как пандемия повлияла на бизнес в России. Цифры и факты РБК и SAP, 18:51 Сбербанк, ВТБ, Mail.ru и РЖД предупредили о штрафах за нарушение удаленки Общество, 18:46 Путин заявил об отсутствии необходимости закрывать предприятия Общество, 18:40 ЕС ввел санкции против России из-за кибератак на Бундестаг Политика, 18:37 За чем следить владельцам биткоина до конца 2020 года. 3 события Крипто, 18:36 Путин посоветовал брать пример с Маленького принца Общество, 18:35 Александр Комиссаров — как потерять все и начать бизнес с нуля РБК и ВТБ Привилегия, 18:32 Госдума одобрила новый штраф для автомобилистов Авто, 18:23 Как поставить «деньги на колеса»: от идеи до готового проекта РБК и VW коммерческие автомобили, 18:22 Защита Ефремова снова обжалует приговор Общество, 18:19 Глава ФИФА заявил об отсутствии интереса к созданию суперлиги в Европе Спорт, 18:17 Появились данные о моторах кроссовера Hyundai Palisade для России Авто, 18:14 Появилось видео задержания ФСБ планировавшего теракт в Москве боевика Общество, 18:12 Бизнесмена Быкова снова задержали после перевода под домашний арест Общество, 18:12
Мнение ,  
0 
Николай Миронов

Кризис слева: почему российской оппозиции не дается социальная повестка

Экономическая ситуация формирует запрос на левоцентристские проекты, но политики замкнулись в своих узких клубах по интересам и не готовы говорить с народом «за МКАДом»

Политический ажиотаж, возникший вокруг вышедшего из заключения лидера «Левого фронта» Сергея Удальцова, позволяет сделать некоторые наблюдения о перспективах левой оппозиции в России. И тот факт, что Удальцов был сразу отторгнут многими левыми группами, оказавшись для них большим врагом, чем «либералы» и «плутократы», хорошо показывает проблемы левого движения.

Упущенный шанс

В мае 2012 года, во время «Марша миллионов», вылившегося в итоге в знаменитое «Болотное дело», краснознаменная колонна была весьма многочисленной и самой организованной. Хотя протестное движение в итоге стали ассоциировать с либеральной оппозицией, левая составляющая никогда не была в нем периферией, напротив, она оказывала значительное влияние на весь тогдашний протест.

При этом именно в 2011–2012 годах был шанс на объединение разных по своей идеологии протестных сил. А еще был четкий и массовый запрос на политические проекты левого толка («за справедливость») — об этом свидетельствовал приток людей в «Справедливую Россию» и рост числа голосов за нее и за КПРФ.

Народная, относительно массовая оппозиционность в России — традиционно левая. Либеральный протест, как и либеральные партии, исторически в меньшинстве из-за очевидной слабости среднего класса. Тем более удивительно наблюдать, как политики левого толка раз за разом проваливают попытки создания сильного оппозиционного движения. Не был использован и шанс, появившийся с протестной волной 2011–2012 годов.

Еще в 1990-е казалось, что в стране есть силы, способные создавать противовес власти — та же КПРФ, радикальные движения типа «Трудовой России», независимые профсоюзы. К 2012 году левые уже были не те: рабочее движение практически прекратилось, профсоюзы так и не стали массовыми, КПРФ заняла место в системе.

Радикальные левые группы, пускай и активные, сузили поле деятельности и социальную аудиторию. Да, они казались угрозой для власти как возможный элемент единого уличного протеста на манер «цветных революций» и европейских молодежных бунтов — однако их, конечно, нельзя было назвать каким-то цельным левым движением. Скорее левый «движ», используя терминологию самих же левых. Интересно, рискованно, романтично, но не более.

После Болотной стало еще хуже. Протестное движение погрязло в дрязгах, спорах об амбициях. Системные партии от протеста дистанцировались и взяли курс на негласный союз с властью — Крым лишь завершил этот процесс, но начался он значительно раньше. Да и технологами были созданы «левые» фейки, нужные, чтобы размывать социальную повестку.

Лидеры левых групп не смогли справиться с этой ситуацией, сказалось отсутствие массовости у их проектов, ориентированность на узкие социальные сегменты. Начались распри — раскол пошел по вопросам поддержки присоединения Крыма и войны в Донбассе, как будто в этом была суть левой повестки.

Что мы наблюдаем сейчас? Единого левого фронта или движения как не было, так и нет. За броскими брендами скрываются небольшие клубы по интересам. Попыток объединиться тоже нет, как и выйти в массы. Эсэры вообще перестали быть левым проектом. КПРФ почти вдвое сократила представительство в Думе, заметно потеряла влияние и шансы вернуть доверие тех, кто дал ей голоса в 2011-м. Партия научилась ставить диагнозы всем болезням страны, но явно не готова взяться за их лечение.

Парадоксальная ситуация! По данным Sberbank CIB, за время экономического спада доля населения, относящего себя к среднему классу, уменьшилась с 61 до 51%. В первом квартале 2017 года Татьяна Голикова насчитала 22 млн нищих россиян. Россия — один из мировых центров неравенства: 10% самых богатых россиян владеют 87% национального богатства. Запрос на как минимум левоцентристский, если не на леворадикальный, проект налицо, но все левые силы деморализованы и маргинальны.

Прогнозы

От системных партий серьезных шагов ждать не стоит. У них есть госфинансирование, и оно их бетонирует, превращает в монумент: в нынешнем положении они могут существовать бесконечно долго, заполняя своей массой нишу парламентской оппозиции и не пуская туда никого другого. Что до несистемных сил, то они оказываются в замкнутом круге: в Думу им не избраться — слишком мало сил и много противодействия. Спонсоров почти нет, а значит, шансов подняться на более серьезный уровень мало. Можно эпатировать власть уличными акциями и даже пойти на тактические союзы с другими протестными группами, исповедующими «прямое действие», но тут перспективы пока что не радужные — естественной преградой всегда будет отсутствие массовости, заведомая маргинальность. Левые откровенно проспали уличную повестку: пока они спорили о моральной чистоте Удальцова, почти всю улицу забрал Навальный. Делиться он ею не будет, а значит, левым или идти за ним, или довольствоваться скромными вторыми ролями.

Тут сказывается изначально проигрышная стратегия левых сил — делать основную ставку на городскую молодежь. Да, казалось бы, для быстрых революционных перемен это самая лучшая среда. Но мы живем в России, а не в Европе 1968 года и даже не на Украине 2004-го или 2014 года. В России центр — в регионах; чтобы добиться политического преобладания, недостаточно поднять две-три городских агломерации, нужно зайти и в областные центры, и в малые города, и в деревни — с их совсем не столичной повесткой и совершенно иным жизненным укладом. Преодолеть традиционный интеллигентский снобизм, презрение к «смотрящим ТВ», «любящим Путина», «совку», «вате». Понять всю поверхностность этих ярлыков, погрузиться в реальные человеческие проблемы.

«Пролы» — так называл эту «массу» кумир наших нонконформистов Оруэлл. У него они, и правда, были безликой массой, и такую логику он, человек из страны с высоким процентом среднего класса, мог себе позволить. Но у нас замкнуться в городской среде и презирать все, что «за МКАДом», — значит заведомо похоронить себя как политика.

Так что же, на левом фронте — без перемен? И да, и нет.

Подобная же ситуация была в России, например, накануне революции 1905 года. Левые партии и движения действовали в основном в эмиграции и имели крайне мало влияния в рабочей среде. Это потом они напишут в учебниках о том, как вели народ. Но тогда они точно также дробились на фракции, спорили до членовредительства о пустяках. И революцию начали профсоюзные рабочие организации, возникшие без участия левых сил и даже намеренно от них дистанцировавшиеся. Выдвинув единые политические требования, эти организации всколыхнули страну. Другой классический пример — польская «Солидарность».

Возможно, и в России будущее левого движения надо искать в альтернативном профсоюзном формате? А точнее, в формате политизированных союзов, объединяющих всех тех, кто не имеет привилегий и на классическом левом жаргоне может быть назван «эксплуатируемым»?

«Новые эксплуатируемые» — это и рабочие, и офисные работники, и дальнобойщики, и фермеры, и многочисленный «прекариат», подпитывающий городской протест. У них уже сейчас есть четко выраженные требования — справедливости, социального равенства, отмены привилегий «эксплуататоров». На этой почве возможно общее движение и столиц, и регионов, и трудовых коллективов, и городской молодежи.

Социальный протест уже есть. Не называемый левым, он, в сущности, является именно таковым, и это живая почва для появления новых левых политиков и политических групп. Вопрос в том, как скоро они вырастут. Безусловно, власть будет всячески им противодействовать и в какой-то момент даже сама может стать отчасти «левой», решающей социальные вопросы. Но полностью перестроиться она вряд ли сумеет. И это вполне может спровоцировать массовый левый поворот, причем критическая масса социального недовольства способна перевернуть политическую систему, и не дожидаясь появления «правильных» партий и движений.

Об авторах
Николай Миронов Николай Миронов, политолог, руководитель Центра экономических и политических реформ
Точка зрения авторов, статьи которых публикуются в разделе «Мнения», может не совпадать с мнением редакции.