Подписаться«Макс»

— Это же ваш первый док?

— Первый известный.

— То есть?

— У меня есть один гениальный документальный фильм, который я сделал сразу после «Такси-блюза». Называется «ГУЛАГ. Секрет счастья», который я снял на французские деньги и даже получил главный приз на Лейпцигском фестивале, но показать в России так и не смог. И у нас его нигде нет.

— Почему?

— Я сам его не давал. Дело в том, что у меня там снимался один вор в законе, и он мне написал: «Не показывайте этот фильм, а то я списался с братвой, и мне нарежут по ушам и дисквалифицируют». У меня даже письмо это осталось, я знаю где. И я ему ответил, что покажу фильм во Франции, а в России не покажу. И не показывал. А потом его убили в Екатеринбурге. Теперь можно и показать. Он старый, но вообще тогда я впервые показывал, что такое воры в законе. Впервые снимал опущенных, обиженных. Вообще это фильм-бомба, я считаю. Месяц жил в Пелыме, это на Северном Урале, он был создан как острог в конце XVI века.

— Ничего себе, какие у вас есть тайны в биографии. А почему вас после «Такси-блюза» в остроги потянуло?

— Не знаю, мне захотелось.

— А сейчас, спустя столько лет, почему вас потянуло в док?

— Ну, меня не в док потянуло, а в Мамонова. Потому что уходит наше время, Мамонова забывают, а вместе с ним забывают и меня. Да нет… Ну, он просто умер. И, к сожалению, я вижу, как рассасывается этот столб из соли. Казалось, он такой твердый, но постепенно волны времени его обмывают, и он становится тоньше, тоньше и уже превращается в чучело какое-то. А я хотел все-таки поставить вопрос о Мамонове: он настоящий или нет?

— Как вы сами себе отвечаете на этот вопрос?

— Сейчас, после фильма, точно отвечаю, что настоящий.

— Было ли что-то в нем такое, о чем вы не захотели рассказать?

— Да нет. Меньше всего я хотел сделать из него святого и, так сказать, выкрасить его золотом сусальным. Я хотел показать всю противоречивость этой личности. Показать, как говорит один из героев фильма, как «тысячи чертей раздирали его» и как он с ними боролся: то побеждал, то они побеждали. Показать во всем объеме эту потрясающую, противоречивую, средневековую личность.

— У меня есть личное воспоминание, связанное с Мамоновым. Он был первым человеком, у кого я должна была взять первое в своей жизни интервью. Я тогда только окончила школу.

— После этого ты уже ничего не боишься. Это как войти в клетку к тигру.

— Именно так. Интервью, разумеется, не получилось. Он послал меня на все четыре стороны. Очевидно, что вас Мамонов подпускал к себе близко и отношения у вас были теплые. А в фильме вы глубоко анализируете его как творческого человека, но про личное вообще не говорите. Почему?

— А у нас личного почти и не было. Знаешь, бывает такая внутренняя любовь и доверие, которые не выражены ни словами, ни в проведенном вместе времени за бутылкой пива.

Я как раз мастер дружбы, но пойди-ка подружись с Этной — она же будет плевать в тебя лепешками лавы. У нас были странные отношения, в то же время тотальное доверие. И я знаю, что всем режиссерам с ним было очень сложно: он доводил их до слез, мучил, терзал их, как Иван Грозный. А меня он любил и доверял. Не знаю почему. С первого шага.

— Ни разу вас не доводил — если не до слез, то до какого-то исступления или чувства собственной беспомощности?

— А у меня нет собственной беспомощности. Я всегда предлагал ему лучше, чем предлагал он сам, и ему хватало ума это чувствовать. Он пару раз пытался режиссировать сцены вместо меня, но потом говорил «нет». Знаешь, при всем безумии он был умный. И даже его вера в Бога была в каком-то смысле умная. Ведь он искал себе начальника и нашел, ведь на Земле для него начальника не было.

— А авторитеты у него были хоть какие-то?

— Не было. Он кукушонок. Он сам это говорил. Он хотел снять фильм под названием «Я». Для него вот это «Я! Я! Я!» было очень естественным: «Это Я! Вон я из гнезда всех. Я — кукушонок!». В моем фильме Денис Бургазлиев рассказывает историю, как они начинали репетировать спектакль на четырех актеров, а в результате оставался один Мамонов, который играл четыре роли, а с ним — тряпичные куклы. Ему никто не был нужен. Никто и ничто. Почему-то исключение составлял я, не могу понять почему. Наверное потому, что со мной получалось лучше.

— В вашем кино Петр Мамонов хорошо работает в команде, а в театре он как будто в команде не мог. Почему?

— У него всегда были моноспектакли. Он создавал вокруг себя эту странную атмосферу искривленных магнитных линий. Он искривлял магнитные линии вокруг себя, понимаешь? И когда ты попадал в них, тебе уже некуда было идти.

— Самые колоритные персонажи в вашем фильме — это женщины Мамонова, которые его любили. Все три абсолютно прекрасные. Но как вы для себя объясняете их любовь к такому человеку? Это же страшно.

— В наше время женщины любили ни за что, а как-то против чего-то. Помнишь, была такая уголовная песня: «Он был жулик, а она дочь прокурора». Вот объясни, за что дочь прокурора любила жулика? За то, что он жулик. За что Мамонова любили женщины? Ну уж, наверное, не за то, что по утрам он пил кофе с овсяным молоком, потому что коровье молоко вредно. А за его удаль, бесшабашность, за талант, за ярость, за несправедливость. За все то, за что женщины всегда любили мужчин. Это сейчас они начинают любить мужчин, как маленьких домашних животных.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду мир феминизма, который наступает.

— И что в этом мире женщины становятся чуть более здоровыми, чем раньше, и начинают задумываться о том, а стоит ли тратить свою жизнь на человека талантливого, но тяжелого алкоголика, который все вокруг себя разрушает?

— Ты называешь это здоровьем? А я считаю, что это потеря самого сладостного и отчаянного, что было в жизни женщины. Ну, может быть, они сделают из мужчин женщин в результате и познают любовь по-другому.

— Я, кстати, обратила внимание на то, что каждая из этих женщин наверняка с Мамоновым, что называется, хлебнула, но ни одна из них не говорит ни о каких травмах или обидах. Это потому, что это такие особенные женщины? Или, может быть, есть еще сотни других, которые могли бы рассказать что-нибудь другое?

— Я не думаю, что у Мамонова были сотни женщин, у него было мало женщин. Потому что пройти проверку испытанием Мамонова, это, еще раз говорю, как выжить в вулкане. Помнишь, как его жена Ольга рассказывает, как он вселился в первый раз к ней в квартиру, все сломал, стену разломал, двери переставил, врубил замок, заперся и не выходил оттуда неделю. Вот он был такой. Мало кто мог выдержать это. Не знаю, надо это вкусить как какую-то исландскую сагу, как сказания о Нибелунгах.

— Любил ли Мамонов сам по-настоящему хоть кого-нибудь?

— Может быть, он был по-детски влюблен в Ольгу Горохову, в ту первую, которая говорила ему: «Петя, деньги где? Деньги, Петя!»

— В фильме и помимо женщин довольно много интересных рассказов. Люди так раскрываются потому, что за кадром вы? Им важно, что это вы? Или им хочется рассказывать про Мамонова, запечатлеть его тоже с той же любовью, с которой вы это делаете. Вам пришлось кого-то заставлять и уговаривать?

— Я никого никогда не заставляю и не уговариваю. Я обольщаю. У каждого режиссера есть свои методы. Один подавляет, другой обольщает. Я, например, всегда люблю актеров. Есть режиссеры, которые давят на актеров, вводят их в какой-то ступор повиновения. А я — наоборот. Герои этого фильма не актеры. Но я думаю, что мое присутствие было важным, потому что они понимали, что я являюсь каким-то проводом, тем медиа, через который Мамонов вышел в этот мир.

— С Мамоновым вы тоже действовали методом обольщения?

— Конечно, он был падок на обольщение.

— В фильме есть интервью Александра Липницкого (культуролог, журналист, музыкант группы «Звуки Му». — РБК Life), но оно, похоже, архивное.

— К сожалению, я не застал его в живых. Мы были знакомы, но он умер до того, как я начал делать этот фильм.

— Жаль. Он важный человек в жизни Мамонова.

— Эта работа вообще была чудовищно сложной. Никто этого не понимает. Когда я делал фильм про лагерь, все герои сидели передо мной живыми, и они хотели открыться. А тут я как будто мозаику делал, составлял панно по обрывкам, остаткам, чужим интервью. Я искал неожиданных героев.

Вот, например, автогонщик Михаил Горбачев, он был соседом Мамонова на Николиной Горе, он его близко знал. И мне понравился взгляд Горбачева, совсем не романтизирующий Мамонова. И он честно и прямо говорит о том, что Мамонов поверил в Бога, потому что хотел бросить пить, не хотел умирать. А я уже договорил за него, сказав, что, не желая умирать и поверив в Бога как в начальника, он потом поймал в своей вере такой кайф, что уже с него не соскочил. Больше всего в жизни он искал кайф.

— Вы как-то сказали, что Мамонов — единственный из знакомых вам людей, кого вера в Бога сделала лучше. Что вы имеете в виду? Остальных вера портит?

— Нет, не портит, они просто не меняются никак. Один из героев моего фильма, священник, рассказывает, как Мамонов плакал на исповеди, и говорит гениальную фразу: «Если человек при покаянии не плачет, это не покаяние, а отчет о проделанных грехах». И вот большинство людей делает отчет о проделанных грехах. Мамонов – единственный, кто на моих глазах подвергся преображению личности. Хотя черти к нему то и дело возвращались.

— Есть в фильме интервью ударника из первого состава «Звуков Му», который говорит, что Мамонов — это народный, мужицкий поэт. Эта мысль меня поразила, мне всегда казалось, что Мамонов, что называется, «не для всех».

— Эту мысль ведь и Александр Ф. Скляр поддержал. Он говорит, что все считали Виктора Цоя народным с его «Перемен, мы ждем перемен», но поистине мужицким был Мамонов, который пел: «Я самый плохой, я хуже тебя, я самый ненужный, я гадость, я дрянь, зато я умею летать!» Вот что попадало в мужика.

— В этой спорной мысли есть неоспоримый факт: Мамонов был большой звездой, его карьера стремительно взлетала вверх, он заключил десятилетний контракт с главным на тот момент музыкальным продюсером мира, но потом вдруг взял и соскочил. Один из героев фильма даже говорит, что, внезапно слившись, он сломал жизни всем остальным музыкантам группы и что это было с его стороны чудовищное свинство. Как вы думаете, почему он так поступил? Может быть, он просто почувствовал, что он вот-вот закончится как рок-звезда, и соскочил, пока этого не заметил никто другой?

— Нет, ты что! Ты не понимаешь его. Ты думаешь, что в нем какие-то тайны, какая-то конспирология, что был какой-то умысел. А на самом деле ему просто надоело. Надоело, как нормальному мужику в пивной: надоело ему пить — он даст тебе кружкой по голове и уйдет. Они ему все надоели. Наверное, он и сам себе надоел.

— То есть он даже не придавал значения тому, что поступает с людьми плохо?

— Он же каялся. В фильме даже есть его монолог, где он говорит, как ему стыдно перед своими музыкантами. И Денис Бургазлиев, который был близок к Мамонову, тоже рассказывает, как Мамонов вдруг звонил и говорил: «Денис, ну прости меня». Ты просто хочешь препарировать его как лягушку. А ты восприми его как явление природы. Представь, что перед тобой лежит камень, а ты спрашиваешь, где у него сухожилия. Да нет у камня сухожилий, он по-другому живет. Но он тоже живет. Ты пытаешься понять, были ли у него угрызения совести. Наверное, были. Конечно, были. Иначе как бы он плакал так, когда молился. Отчего он плакал? Он сам не знал. Может, в него Дух Святой входил. А может, он вспоминал свои подлости. Этого никто не узнает.

— А как он вел себя на площадке? По отношению к другим артистам, к гримерам, костюмерам? Тяжело им было с ним?

— Иногда тяжело, а иногда наоборот. От настроения зависело. Скорее он их почти не замечал.

— Вы неоднократно говорили, что это фильм про то время, которое прошло и никогда не вернется. Не потому, что никакое время не возвращается назад, а потому, что в нынешних обстоятельствах такой Мамонов уже невозможен. То есть, появись он этим вулканом сейчас, был бы немедленно задавлен цензурой.

— Наверное, у него было бы больше шансов спиться окончательно, так ничего и не сделать. Но вулканы на то и есть, чтобы прорывать время. Не знаю. Просто сейчас... А где сейчас личности большого масштаба, скажи мне? У нашего поколения были Тарковский, Герман, Климов, Хуциев, были люди, которые нас как-то вели. У нас были великие поэты, великие писатели. А сейчас... Еще когда я делал фильм «Олигарх», я понял, что олигархи — это было последнее извержение этой земли, последнее появление динозавров. После них пришли серые мыши, лемминги, в серых костюмах и заполнили все. А когда лемминги идут, знаешь, они покрывают собой всю тундру, там вообще ничего не видно. Их миллиарды.

— Кто их победит?

— Никто.

— То есть ждем конца света?

— Почему? Они сами себя изживут. Вспомни греческие мифы: Хаос рождал чудовищ, великанов, драконов. Они пожирали и убивали друг друга. Потом появились красивые культурные олимпийские боги. После них были полубоги. Потом их сменили люди. Есть разные времена. Мы сейчас живем во время мелкое. Но из него обязательно родятся титаны.

— Что будет дальше?

— Если бы я знал, стал бы я сидеть тут с тобой и тратить время на этот разговор?