Главные ошибки умных людей: версия автора бестселлеров о стоицизме

РБК публикует отрывок из книги Райана Холидея «Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана». Книга вышла в издательстве МИФ.

Меняйте свое мнение

Ричард Райт познакомил Ральфа Эллисона с коммунизмом. Закономерно, что оба будущих писателя увлеклись идеями радикальных левых. А как могло быть иначе? Казалось, мир рушится. За бессмысленной бойней Первой мировой войны последовала Великая депрессия. Империализм обанкротился. Казалось, что капитализм терпит крах — об этом ясно говорили очереди в бесплатные столовые в тридцатые годы. И безусловно, человечество подвело конкретно этих двоих, обрекая на дискриминацию и расовое насилие эпохи законов Джима Кроу.

Неудивительно, что Эллисон и Райт в 1930-х годах присоединились к этому движению — пожалуй, единственному в стране, а возможно, и в мире на тот момент, которое заявляло о равенстве между расами. Для вступления не требовалось ничего особенного: вы просто записывались — и внезапно оказывались в среде, где к вам относились с уважением, предлагали новые возможности и утверждали, что хотят сделать мир лучше.

Но, как и во всех радикальных политических движениях, не все было тем, чем казалось. В коммунизме имелось нечто удушающее. В одной из книг Райт описывал, как слушал партийных функционеров и поражался их «фанатичной нетерпимости… умам, наглухо закрытым для новых идей, новых фактов, новых чувств, новых отношений, новых намеков на то, как можно жить». Они с Эллисоном глубоко верили в классовую борьбу, но им не нравилось, когда им указывали, что думать.

Как романисты они понимали, что люди и жизнь сложны, а человеческую натуру невозможно втиснуть в рамки простых теорий. Несмотря на все разговоры об искусстве, они чувствовали в движении глубокий антиинтеллектуализм (Райт вспоминал жесткое напоминание одного партийного лидера о том, скольких интеллектуалов пришлось расстрелять в России). Райт и Эллисон пришли к этой идеологии в поиске ответов, но вместо этого оказались в интеллектуальном тупике.

Какое-то время оба могли находить рациональные оправдания всем этим противоречиям, как делают большинство из нас. Как говорится, трудно силой разума отказаться от позиции, к которой приходишь вовсе не разумом. Коммунизм привлекал Эллисона и Райта отчасти из-за его эмоциональной притягательности, из-за обещания решить неразрешимые проблемы человеческого бытия. Они поверили в мечту, а не в реальность.

Но со временем и Райт, и Эллисон порвали с коммунизмом: Райт в 1942 году, Эллисон — чуть раньше.

Изменить убеждения было непросто. Райт в итоге оказался в эмиграции в Европе, признавшись Эллисону: «После разрыва с коммунистами мне больше некуда было идти». Обоих мучили вина и стыд за то, что они долго находились под влиянием (и контролем) партии. У обоих позже возникли проблемы с властями из-за прошлых связей с коммунистами.

И все же это был решающий шаг в их эволюции — как творцов и как активистов.

Однажды философу-кинику Диогену поставили в вину его прежние убеждения. «Когда-то я и в постель мочился, — ответил он, — а теперь вот не мочусь».

У Джона Мейнарда Кейнса был хороший ответ на схожую претензию: «Когда меняются факты, я меняю свое мнение. А что делаете вы, сэр?»

Большинство людей остаются слепыми. Давайте отдадим должное тем, кто прозрел.

Меняться трудно, потому что это означает, что вам, вероятно, следовало измениться раньше. Значит, вы делали и говорили то, что, по всей видимости, основывалось на неверных убеждениях. В одних случаях — ужасные вещи. В других — глубоко постыдные. Некоторые люди не выносят ударов по самолюбию, поэтому стоят на своем до конца.

Нам не просто трудно менять свое мнение — порой наше эго настолько хрупко, что нас раздражают те, кто это делает. Мы обвиняем политиков в непостоянстве, называя их флюгерами. Считаем это предательством. Или насмехаемся над тем, во что человек верил раньше: как можно было быть настолько глупым, чтобы думать так?

Однако подлинная беда — это не меняться вовсе. Представьте, что вы до сих пор верите во все, во что верили в детстве! Представьте, что вы продолжаете думать и действовать так, словно в вашей жизни не происходило нечто важное. Когда кто-то называет вас упрямым, это не комплимент!

Мудрость — это способность идти по жизни с готовностью изменить свое мнение. Это не значит, что мы отказываемся от ценностей, потому что они неудобны, но мышление должно развиваться. Мы должны расти. Новое выходит на свет. Убеждения и действия влекут обратную связь, что должно порождать новые убеждения и действия.

«Я наговорил много глупостей, когда был в Консервативной партии, — сказал Уинстон Черчилль, сменив политическую партию в 29 лет, — и ушел из нее, потому что не хотел продолжать говорить глупости».

Конечно, было бы лучше, если бы мы вообще не ошибались с самого начала, но лучшее из того, что осталось, — изменить мнение сейчас.

Вот интересный вопрос, который стоит задать тем, у кого вы хотите чему-то научиться: «По какому поводу вы в последний раз меняли свое мнение? О чем вы сейчас думаете совершенно иначе, чем раньше? Где вы, как выяснилось, ошибались?» Честные ответы — это признак силы ума и нравственной твердости.

Мы учитываем новые факты. Прислушиваемся к советам. Задаем вопросы. Если что-то не сходится с нашей картиной мира, мы не закрываем глаза — мы продолжаем копать, пока не признаем: либо неверен факт, либо неправы мы.

Кстати, именно так работает наука. Принято считать, что прорывы происходят в моменты великих открытий или божественного вдохновения. Озарения случаются, но это исключение, а не правило. Нет, наука — это постепенный процесс, и перемены в ней обычно рождаются из медленного распада старой парадигмы, когда общепринятая мудрость все хуже объясняет происходящее, — пока не возникает новая парадигма, которую затем принимают. Наш разум должен быть достаточно гибким и открытым, чтобы все это вместить.

***

Ищите критику

Примерно в 138 году молодой Марк Аврелий получил сразу два письма от своего учителя риторики и советника Фронтона. В одном содержался упрек за небрежно написанную фразу, в другом была похвала за старания.

«Клянусь тебе, — ответил он своему любимому наставнику, — что именно первое письмо доставило мне большее удовольствие, и, читая его, я несколько раз восклицал: «О, как я счастлив!»

Может показаться странным, но критика — это удача. Не только потому, что она означает: вы живы и делаете нечто заметное для окружающих, но и потому, что критика позволяет нам стать лучше.

Будучи наследником престола Римской империи, Марк Аврелий понимал, что искренний отзыв — товар дефицитный, который будет становиться все более редким по мере роста его власти. Вот почему он так ценил фронтоновские придирки и его «сдерживающие вожжи». Он понимал, что они продиктованы любовью, как это часто бывает с меткими замечаниями.

«Враждебные критики оказывают мне услугу, — сказал однажды Ганди другу. — Они побуждают меня к самоанализу. Они дают мне шанс проверить, не поддаюсь ли я ответному гневу. И когда я добираюсь до корня их гнева, я не нахожу там ничего, кроме любви».

Однако воспринимать критику именно так — большой труд, особенно когда критиков у вас много. Особенно когда на первый взгляд критика совсем не кажется проявлением любви.

Недоброжелатели нападали на Мартина Лютера Кинга — и физически, и словесно. Еще в 1966 году только треть американцев относилась к нему положительно, а почти половина — крайне отрицательно. Одни обвиняли его в чрезмерном радикализме, другие — в недостаточном.

Быть публичной фигурой нелегко. Нужно быть толстокожим. Но если эта кожа станет слишком толстой, вы не сможете услышать то, что нужно, чтобы расти и находить общий язык с людьми.

В этом заключается одна из самых впечатляющих черт восхождения Кинга: его способность слушать и учиться даже у тех, с кем он был не согласен; сохранять сердце и разум открытыми, несмотря на всех, кто пытался на него повлиять; умение отделять нападки от дельной критики, корректировать курс и неуклонно привлекать людей на свою сторону.

Более того, Кинг ждал критики и от своих помощников: они должны были высказываться в случае несогласия. Это было особенно важно, если учесть, что многие активисты верили в свое дело с почти религиозным пылом.

На одной из встреч Эндрю Янг — соратник, в котором Кинг часто видел голос разума в дискуссиях, — вел себя тише обычного. Кинг тут же это заметил. «Послушай, — сказал он, отведя молодого человека в сторону, — ты же знаешь, что большинство из нас — клинические безумцы».

Кинг объяснил, что не может позволить себе окружение из подпевал: слишком высоки ставки. Он хотел, чтобы люди высказывались, указывали на изъяны в различных идеях и не давали планам зайти слишком далеко. «Я готов рисковать жизнью, — сказал Кинг Янгу, — но не хочу потерять ее из-за какой-нибудь глупости».

Сохранять связь с реальностью — ключевая задача для активиста. Но это также необходимо и на пути к мудрости.

«Критика может быть неприятной, — сказал однажды Черчилль, — но она необходима. Она выполняет ту же функцию, что и боль в человеческом теле: привлекает внимание к нездоровому состоянию вещей».

Первый шаг к тому, чтобы научиться выдерживать критику, — это смириться с болью. Второй шаг — перестать просто пережидать ее, а начать активно ее искать, наслаждаться ею и ценить ее.

У нас поразительная способность убеждать себя в собственной правоте. У нас есть слепые зоны. Есть предубеждения. Вот почему нам нужна помощь. И вот для чего нужны критики!

И Ганди был прав — эту услугу часто оказывают из любви. Если ваш враг ошибается, станете вы его поправлять? Нет. Это одна из аксиом бизнеса и войны: никогда не мешай противнику, когда он совершает ошибку. Мы рискуем высказываться лишь тогда, когда не хотим, чтобы человек потерпел неудачу.

Адмирал Риковер считал поддакивателей настоящей бедой. Глупцы кивают, соглашаясь со всем подряд. А глупцы, стоящие над ними, принимают эти кивки за чистую монету.

«Очень часто ваша идея не обладает никаким собственным великолепием, — предупреждал Марк Твен Корнелиуса Вандербильта, тогда богатейшего человека в мире, — а просто сияет отраженным блеском ваших семидесяти миллионов».

Одна из ловушек успеха — это болезненная чувствительность к разногласиям и критике. Отношения Илона Маска с прессой испортились, когда СМИ стали писать о его компаниях не как о дерзких выскочках, а как о промышленных гигантах, которыми те и стали.

«Да пошел ты!» — проорал, по слухам, Маск сотруднику, который упрекнул его за отвратительный твит о Поле Пелоси.

В другом случае он уволил инженера «Твиттера», когда тот попытался возразить против подкрутки алгоритма ради повышения популярности твитов Маска (и сообщить боссу, что тот, напротив, теряет популярность).

Но самое поразительное — вопрос, который Маск сразу после этого задал замершей комнате. «А почему все остальные молчат?» — удивился он.

Нам кажется, что если избавиться от разногласий и нападок, то жизнь станет легче. На самом деле в долгосрочной перспективе это все только усложняет, заставляя нас усваивать очень дорогие уроки, от которых могли бы уберечь честная критика и несогласие.

Значит ли это, что ценны любая критика и инакомыслие? Едва ли.

Мудрость — это способность отличать хороший совет от плохого, понимать, к чему стоит прислушаться, а что — проигнорировать, как отделить указание на проблему от навязывания решения, как извлечь полезное и отбросить остальное. Мудрость во всем требует разборчивости.

Не будьте снежинкой. Ищите критику. Просеивайте ее. Берите то, что пригодится, и отбрасывайте остальное.

***

Понимайте людей

Сократ был храбр — он с честью сражался в Пелопоннесской войне. Сократ был гениален — он спустил философию с небес на землю.

Но вместе с тем он был довольно несносным человеком.

Хотя многие из его каверзных вопросов увековечены в философских диалогах, они вряд ли доставляли удовольствие реальным людям, вынужденным на них отвечать.

Для Сократа не существовало ни запретных тем, ни неприкосновенных авторитетов. Он задавал вопросы снова и снова, порой до тех пор, пока его собеседники — точнее, жертвы — не оказывались окончательно раздавлены.

К тому же он был тот еще чудак. Он нигде толком не работал. Околачивался на рыночной площади и в гимнасиях. Слонялся по городу, блаженно не замечая раздражения окружающих. Казалось, он ставит свой образ жизни выше удела «нормальных» афинян, занятых своими делами. Более того, он подбивал их детей быть похожими на него.

В 399 году до н.э. его прихлопнули, потащив в суд за нечестие и развращение молодежи. Единственное, что по-настоящему удивляет во всей этой истории, — то, что она, похоже, стала сюрпризом для самого Сократа. Человек, который подвергал сомнению богов, который вбивал клин между родителями и детьми, не предвидел реакции.

И все же даже после признания его виновным не все еще было потеряно. Получив возможность высказаться о мере наказания, он мог бы привести семью и попросить о милосердии. Он мог бы предложить изгнание или крупный штраф. Он мог бы показать, что чему-то научился, что готов пересмотреть некоторые свои методы.

Вместо этого Сократ предложил разгневанному суду назначить ему пожизненное содержание — почесть, которой удостаивали победителей Олимпийских игр или героев войны.

Было ли это смело? Безусловно. Было ли это еще и глупо? Да. Афиняне не горели желанием его награждать, зато с радостью позволили ему умереть.

За признание Сократа виновным проголосовали лишь незначительное большинство из пятисот присяжных. Однако после того, как мудрейший человек Афин произнес свою речь, за цикуту высказалось уже гораздо большее число судей.

Насколько же нужно не чувствовать аудиторию, чтобы человек, который только что проголосовал за твое оправдание, поклявшись отбросить «пристрастие и ненависть», переменил решение в пользу смертной казни?

Сократ был гениален, но ему не хватало такта и социального интеллекта. В конце концов именно это, а не его мнимые «преступления», решило его участь.

Если человек высокомерен и несносен, если он совершенно не замечает проблем, которые создает, скандалов и обид, которые провоцирует, мы не сочтем его очень умным.

Социальный интеллект — это такой же навык, как и любой другой. Он нарабатывается упорным трудом и опытом. Кто-то овладел им в совершенстве — история полна таких примеров. Но не меньше в ней и поучительных историй о тех, кто потерпел фиаско.

Этим нелепым провалам мы можем противопоставить пример Бенджамина Франклина.

Франклин был гениален. Он тоже спустил кое-что с небес на землю (ни много ни мало — электричество). Он слыл умнейшим человеком своего времени, к тому же был одним из самых знаменитых людей эпохи — его чествовали короли по всему миру. Но при этом его любили и простые люди. Несмотря на ум и богатство, он не вызывал зависти. Ему удавалось годами вести дела, избегая распрей и разорительного соперничества.

В отличие от Сократа, он не любил спорить — он направил свой ум на изобретения, полезные обычным людям: от металлической печи до общественных библиотек и пожарных служб. Он любил людей — и поэтому умел преподносить важные, порой по-настоящему революционные идеи так, что их встречали с восторгом.

Наше любопытство, наше стремление к пониманию должны распространяться не только на того, кто стоит перед нами, но и на то, как люди ведут себя в группах. И потому, что это бесконечно увлекательная тема, и потому, что без этого невозможно добиться результата.

Если вы никому не нравитесь, если постоянно ввязываетесь в конфликты и наталкиваетесь на сопротивление, что это говорит о вас? Если вы не умеете понимать людей, вы будете не только непопулярны — вы будете неэффективны!

Вполне возможно, что некоторые из нас от природы хуже считывают социальные сигналы, но это означает лишь то, что придется приложить вдвое больше усилий.

Богатство и успех могут до определенной степени освободить нас от некоторых социальных обязательств, но, переставая считаться с людьми, мы рискуем многим.

Быть подлецом — плохая стратегия, но социальная проницательность — это не только то, как вы обращаетесь с окружающими. Это еще и способность считывать и понимать, как ведут себя другие по отношению к вам, что является ключом к тому, чтобы мотивировать людей и распознавать их мотивы.

Сократ жил смело и в соответствии со своими принципами. Его приговор был несправедлив. Назойливость — не преступление, а видные граждане Афин вели себя как обидчивые снежинки, неспособные вынести вопросы человека, который просто хотел помочь людям докопаться до истины.

И все же скольких страданий можно было бы избежать! Будь у Сократа чуть больше житейской мудрости и сдержанности, он мог бы продолжать свое дело.

Энди Уорхолу часто приписывают мысль: суть искусства — особенно искусства провокационного — в том, чтобы это сошло вам с рук. Сократу это с рук не сошло.